Сказка о том, как гусеница стала бабочкой

На краю большущего, умытого росой и залитого солнцем луга, там, где заканчивалась тропинка и начинались высокие травы, росла одинокая и гордая крапива. Под её самым широким, узорчатым, чуть подрагивающим на ветру листом жила-была гусеница. Имени у неё не было — в те времена гусеницам редко давали имена. Но если бы кто-нибудь спросил, как её зовут, она бы, наверное, ответила: «Я просто гусеница».

Она была самой обычной гусеницей на свете: длинной, изумрудно-зелёной, с бархатистой спинкой и множеством крошечных, цепких лапок, которые бесшумно и старательно перебирали по стебелькам. Жизнь её была размеренной, спокойной и до ужаса понятной. Каждое утро начиналось с завтрака — сочного, молодого листочка крапивы. Потом был второй завтрак, потом обед, потом полдник, потом ужин, и так до самого вечера.

— Расти нужно, — часто говорила она себе, методично пережёвывая зелень. — Расти и ещё раз расти. Чем больше съешь, тем больше вырастешь. Это главное правило жизни.

И она росла. День ото дня она становилась всё длиннее, упитаннее и тяжелее. Её лист крапивы, когда-то огромный, как целый мир, теперь казался ей тесноватым, и она перебиралась на соседний.

Но иногда, в короткие перерывы между трапезами, когда солнце припекало особенно ласково, а ветерок тихонько покачивал её лист, Гусеница замирала, поднимала голову и смотрела вверх.

А там, высоко над крапивой, кипела совсем другая, неведомая жизнь. Целый день над лугом кружился лёгкий, разноцветный, воздушный хоровод бабочек. Вот порхала жёлтая лимонница — будто кусочек солнца оторвался и затанцевал в воздухе. Вот плавно парила красавица-махаон с длинными, изящными хвостиками на крыльях, похожая на летающий цветок. Вот мелькали пёстрые шашечницы, нежные голубянки и важные, тяжёлые павлиноглазки. Они садились на цветы, пили сладкий нектар длинными хоботками, играли в догонялки с ветерком и, казалось, совсем не знали тяжести земной жизни.

— Как же им легко, — вздыхала Гусеница. — Как красиво. Наверное, они счастливицы.

И в душе у неё, среди сытости и покоя, поселилась тихая, но настойчивая грусть. Ей было уютно на её листе, тепло и сытно, но так хотелось увидеть, как выглядит луг с высоты! Понять, что там, за изгородью, за речкой, за дальним лесом! Почувствовать, каково это — не ползти, не перебирать лапками, а лететь!

— Эх, — вздыхала она, глядя, как над ней проплывает огромная, сияющая бабочка. — Почему я такая неуклюжая и медленная? Почему я должна всё время жевать, жевать и жевать? Почему у меня нет таких прекрасных крыльев?

Однажды, когда она особенно грустила, свесившись с листа и глядя в одну точку, с цветка клевера, что рос неподалёку, к ней спустилась старая бабочка. Это была самая мудрая и почтенная бабочка на всём лугу. Крылья её, когда-то ярко-оранжевые с чёрными пятнами, поблёкли от времени и множества полётов, но глаза — большие, фасеточные — сияли добротой и какой-то особой, тёплой радостью, как у того, кто знает великую тайну.

— Здравствуй, малышка, — сказала старая бабочка, устраиваясь на соседнем листе. — Что это ты так пригорюнилась? Солнце светит, травка зеленеет, еды вокруг — полно. Чего тебе не хватает?

Гусеница смутилась, но потом, почувствовав доброту незнакомки, призналась:

— Я так хочу летать, как вы! Так хочу увидеть мир с высоты! Но я же всего лишь гусеница. Толстая, зелёная, медленная. Я всю жизнь буду ползать по этому кусту и жевать листья. А потом, наверное, просто умру от старости. И ничего больше не увижу.

Старая бабочка — её звали Веселина — задумчиво пошевелила усиками и мягко улыбнулась.

— Знаешь, малышка, — сказала она. — Я и все мои подруги, все бабочки, которых ты видишь над лугом, когда-то были точно такими же: зелёными, толстыми, прожорливыми и очень-очень медленными. Мы дни напролёт жевали листья, набирались сил и даже не подозревали, что внутри нас дремлет великое чудо.

— Чудо? — Гусеница подняла голову и посмотрела на бабочку с надеждой. — Какое чудо?

— Самое настоящее, — таинственно сказала Веселина. — Внутри каждой гусеницы спрятаны крылья. Маленькие, свёрнутые, как зонтик. Но чтобы они раскрылись, нужно совершить подвиг. Нужно перестать быть тем, кем ты была. Нужно отказаться от всего, что ты любишь: от еды, от солнца, от движения. Нужно найти укромное местечко и построить себе маленький, тёмный домик — кокон. А потом... самое сложное. Нужно затихнуть и ждать. Ждать в полной темноте и тишине, не зная, сколько времени пройдёт, и веря, что чудо обязательно случится. Многие не выдерживают. Многие боятся темноты. Но те, кто верит, — становятся бабочками.

Слова Веселины прозвучали для Гусеницы как откровение, как луч света в тёмном царстве её грусти. В её маленьком сердце зажглась крошечная, но яркая искорка надежды.

— Я смогу? — спросила она дрожащим голосом. — Я такая обычная, такая простая... У меня получится?

— А ты попробуй, — подмигнула Веселина. — Хуже не будет. А будет — или бабочка, или... ну, по крайней мере, ты попытаешься.

С этого дня Гусеница перестала просто грустить. Она начала готовиться. Теперь каждый съеденный лист был для неё не просто едой, а кирпичиком для будущего чуда, строительным материалом для её превращения. Она ела с новой целью, набирая силы для предстоящего испытания. Она больше не жаловалась на свою судьбу, а смотрела на бабочек с другим чувством — не с завистью, а с надеждой: «Я тоже так смогу».

Проходили дни. Гусеница становилась всё толще и длиннее. И вот наступил момент, когда она почувствовала: пора. Внутри неё всё перевернулось, замерло и изменилось. Ей больше не хотелось есть. Совсем. Листья, ещё вчера такие аппетитные, теперь не вызывали никакого интереса. Ей хотелось одного — покоя и уединения.

Она нашла идеальное место — крепкую развилку между двумя веточками бузины, что росла рядом с крапивой. Это место было защищено от дождя широкими листьями и спрятано от любопытных глаз сорок и синиц. И она начала работу.

Из специального отверстия под её ртом — маленького, почти незаметного — потянулась тончайшая, но невероятно прочная шёлковая нить. Гусеница двигала головой из стороны в сторону, вверх и вниз, окутывая себя этим жидким серебром. Это был тяжёлый, кропотливый труд. Ниточка за ниточкой, слой за слоем. Мир вокруг сужался, свет тускнел, звуки становились глуше.

— Прощай, солнышко, — прошептала Гусеница, когда последний лучик погас. — Прощай, ветерок. Прощайте, листочки. Я вернусь. Я обязательно вернусь.

Наконец, последняя нить была уложена. Дверь в старую жизнь закрылась навсегда.

Внутри кокона было темно. Не просто темно, как ночью, когда луна всё же даёт немного света. Здесь была абсолютная, полная, непроницаемая чернота. И тихо. Так тихо, что Гусеница слышала, как бьётся её собственное сердце. Сначала ей было страшно. Очень страшно. Она не могла пошевелиться, не могла видеть, не могла есть — всего этого она лишилась. Она чувствовала, как её знакомое, уютное, привычное тело начинает меняться. Оно как будто распадалось, растворялось, превращалось в какую-то странную, бесформенную массу.

— Я умираю, — шептала она в темноте. — Это конец. Я никогда не стану бабочкой. Веселина ошиблась. Мне не надо было слушать её.

В эти минуты отчаяния, когда тьма давила со всех сторон, а тело переставало ей подчиняться, она вспоминала глаза старой бабочки, её мудрую улыбку и главное слово: «Верь».

И Гусеница верила. Она заставляла себя, сквозь страх и боль, думать о небе, о полёте, о душистых цветах. Она представляла себе крылья — какими они будут: большими или маленькими, пёстрыми или однотонными. Она представляла, как впервые оторвётся от ветки и полетит навстречу солнцу.

А в темноте, тем временем, творилось настоящее волшебство. Из того, что когда-то было просто гусеницей, из этой бесформенной массы, под воздействием таинственных сил природы и её собственной веры, рождалось нечто совершенно новое. Формировались длинные, чуткие усики-антенны, тонкие изящные лапки, сложные фасеточные глаза, способные видеть мир в тысячах крошечных картинок. И, самое главное — крылья. Они росли медленно, наливались цветом, на них проявлялся тот самый, единственный и неповторимый узор, который предназначался только ей.

Неизвестно, сколько прошло времени. В темноте кокона время текло иначе — то бежало стремительно, то замирало на месте. Может быть, прошла неделя. Может быть, месяц. Может быть, целая вечность.

Но однажды Гусеница — или уже не Гусеница, а кто-то другой — сквозь сон почувствовала тёплое прикосновение. Солнце нагрело стенку её домика, и это тепло проникло внутрь. Внутри неё что-то ёкнуло, проснулось и с невероятной силой потянулось к свету. Она инстинктивно упёрлась во что-то твёрдое и надавила.

Треск!

В золотистой скорлупе кокона появилась тонкая, едва заметная трещина. Внутрь проник первый за многие дни луч света — ослепительный, радостный, живой. Он упал прямо на новые, ещё не расправившиеся крылья.

Трещина стала расширяться. Гусеница — уже не гусеница — надавила снова и снова. Ещё немного усилий — и она выскользнула наружу, в яркий, огромный, сияющий мир.

Она сидела на ветке бузины, мокрая, сморщенная, обессиленная и совершенно не похожая на бабочку. Её тело было мягким, крылья висели по бокам, как два маленьких скомканных тряпичных лоскутка. Воздух после душного кокона казался холодным и резким. Она дрожала.

Но солнце ласкало её своими лучами, сушило, согревало, наполняло силой. И с каждой секундой она чувствовала, как жизнь входит в неё, растекается по всем новым уголкам тела. И тогда она впервые увидела их. Свои крылья!

Они висели по бокам — маленькие, мокрые, сморщенные, как старая бумага. Но, о чудо! Она почувствовала, как внутри них начинается движение. Крылья медленно, очень медленно, начали расправляться, как складочки на только что распакованном праздничном платье. С каждым мгновением они становились больше, ровнее, прекраснее. По ним побежала жидкость, расправляя каждую жилку. И на них проступил узор.

Это было невероятно красиво! Бархатисто-коричневый фон, по краям — нежная кайма из жемчужных пятнышек, а на каждом крыле — по два ярко-синих, как маленькие озёра, «глазка» с чёрной окантовкой. Это был наряд бабочки-крапивницы, элегантный, строгий и в то же время очень нарядный.

Она замерла от восторга. Она была уже не гусеницей. Она была... Она ещё не знала, как назвать себя. Она знала только одно: её тело стало невесомым, почти невесомым, а на спине у неё выросли эти удивительные, хрупкие, расписные паруса.

Пришло время первого взмаха. Она боялась. Что, если она упадёт камнем вниз? Что, если крылья не выдержат? Но желание летать, которое копилось в ней все эти долгие дни ожидания, было сильнее страха. Она глубоко вдохнула, напрягла новые, незнакомые мышцы на спине... и сделала рывок.

Её оторвало от ветки!

Первые секунды она беспомощно болталась в воздухе, кувыркаясь и не понимая, что происходит. Но потом древний инстинкт, дремавший в ней с момента рождения, взял своё. Крылья задвигались в чётком, красивом, ритмичном танце. Раз-два, раз-два, вверх-вниз.

Она летела!

Сначала низко, над самой травой, боясь подняться выше. Потом смелее. Потом всё выше и выше. Ветерок, когда-то пугавший её, стал её лучшим другом, подхватывая крылья и неся вперёд, в неведомые дали.

Весь луг предстал перед ней как на ладони! Теперь она видела не отдельные травинки, а целое зелёное, бескрайнее море, усеянное разноцветными островками-цветами. Она увидела речку, извивающуюся серебряной лентой, которую раньше и не подозревала. Увидела тёмную стену леса на горизонте. Увидела крыши деревни вдалеке.

Она спустилась к первой попавшейся ромашке, села на её жёлтую серединку и впервые в жизни попробовала нектар. Тонкий хоботок, которого раньше у неё не было, сам потянулся к сладкой капле. Это был самый удивительный, самый сладкий вкус на свете! Ни один лист крапивы не мог с ним сравниться.

Так началась её новая жизнь. Она летала, исследовала луг, знакомилась с другими бабочками. Они оказались такими же разными и интересными, как она сама. Каждая рассказывала свою историю превращения, и каждая история была уникальна. Её больше не тяготило её прошлое. Наоборот, она гордилась им. Потому что теперь она знала великую тайну, которую ей открыла старая Веселина.

Самое удивительное превращение начинается не с полёта, а с темноты. С умения остановиться, укрыться от мира и довериться времени. Самая красивая бабочка рождается из самой терпеливой гусеницы. И тот, кто не побоялся темноты, обретает крылья.

Иногда, пролетая над зарослями крапивы, где когда-то прошла её юность, она замечала знакомые зелёные спинки. Она снижалась, садилась рядом с какой-нибудь особенно грустной гусеницей, которая с тоской смотрела в небо, и шептала ей на ушко:

— Не бойся темноты. Не бойся перемен. Твои крылья уже в пути. Они ждут своего часа. Просто верь.

И гусеницы поднимали на неё глаза, и в их маленьких сердцах загоралась та самая искорка надежды, которая когда-то зажглась в ней самой. А бабочка летела дальше, счастливая и свободная, неся на своих крыльях узор, который мог появиться только у той, кто прошёл через тьму к свету.