Сказка о том, как Шарик овец пас

В одной не очень далёкой деревне, что стояла у самого опушки леса, где берёзы шептались с осинами, а тропинки вели то к речке, то к соседям, жил-был пёс по кличке Шарик. Не был он породистым, не обучался никаким особым премудростям, не знал иностранных команд, а был самым обычным, даже можно сказать простоватым, дворовым псом. Шерсть у него была рыжая, с белыми пятнами на груди и лапах, одно ухо смешно торчало, а другое висело, прикрывая половину глаза, и хвост — вечным вопросительным знаком, который непрерывно крутился, выражая то радость, то любопытство, то лёгкое недоумение.

Дело у Шарика было нехитрое, но хлопотное: дом сторожить, на чужих громко и внушительно лаять, чтобы боялись, кота соседского гонять по утрам для поддержания спортивной формы, да с деревенской ребятнёй в догонялки играть на радость всем. А вот овец он никогда не пас. Смотрел он со стороны, как пастух Василий со своей умной, серьёзной овчаркой Барсом стадо водит, и думал: «Какая сложная, ответственная наука. Не для моего ума это, ох не для моего. Моё дело маленькое — гавкать да хвостом махать, да косточку погрызть на солнышке».

Особенно он уважал Барса. Тот был псом солидным, важным, с умными глазами и такой выправкой, будто всю жизнь в армии прослужил. Барс не бегал за бабочками, не дразнил котов и не валялся в пыли. Он всегда был при деле, при стаде, и смотрел на всех свысока, даже на людей.

— Барс, а как ты понимаешь, куда овец гнать? — спросил как-то Шарик, лёжа на травке и наблюдая, как Барс лениво обходит стадо.

Барс остановился, посмотрел на Шарика долгим, изучающим взглядом, и важно ответил:

— Понимать надо. Тут, брат, не просто так — гав-гав и побежал. Тут нюх нужен, опыт и особая пастушья смекалка. Это как... как наука целая. Не каждому дано. Ты, Шарик, пёс хороший, дворовый, но до пастушьего дела тебе... ну, как до луны пешком.

Шарик вздохнул, тряхнул своими разными ушами и покатился дальше за бабочками, которые как раз пролетали мимо. Не его это, ох не его. Пусть умные умными и остаются.

Но однажды утром всё в деревне пошло наперекосяк, кувырком и вверх дном. Пастух Василий, который никогда ничем не болел, слёг с горячкой. Температура подскочила высоченная, он даже с кровати встать не мог, только пил воду и стонал. А верный Барс, как назло, ещё с вечера убежал в лес то ли за подмогой, то ли по своим каким-то важным пастушьим делам — и не вернулся. Пропал куда-то. Может, следы потерял, может, встретил знакомую волчицу, может, свои дела у него, собачьи, — только нет его.

Овцы, оставшись без всякого присмотра, сразу почувствовали свободу и начали разбредаться кто куда, словно их ветром раздуло. Одни к речке потянулись, мятой прибрежной полакомиться. Другие в соседский огород забрели — капусту пощипать, зелень потоптать. Третьи и вовсе на большую дорогу вышли, по которой машины туда-сюда ездят, пылят и гудят. Беспорядок, одним словом, безобразие и хаос.

Шарик, как обычно, грелся на солнышке у калитки, прикрыв глаза и наслаждаясь теплом. Но что-то было не так. Тишина какая-то подозрительная. Не слышно привычного блеяния дружным хором. Он приоткрыл один глаз, потом другой, приподнял голову и увидел это безобразие воочию.

— Твою ж дивизию! — прошептал Шарик (ну, примерно так, на собачьем языке). — Куда это они?

Сначала он только голову набок склонил, удивился: овцы — и врассыпную? Такого не бывает. Овцы всегда должны быть в куче, это закон природы. А тут — кто в лес, кто по дрова, как в той пословице. А потом он понял нутром, собачьим своим чутьём — дело плохо, совсем швах. Если овцы так разойдутся, пропадут, потеряются, в беду попадут. Хозяину — большой убыток и горе, слёзы и разорение. Да и сами овцы могут пропасть: в лесу-то волки водятся, злые да голодные, да и собаки чужие бывают, не все такие добрые, как он.

И тут в Шарике что-то щёлкнуло. Прямо внутри, в самом сердце, где-то под рыжей шкурой. Вскочил он, тряхнул своей лохматой башкой, расправил уши и со всех четырёх лап помчался к ближайшей овце, которая уже вовсю жевала капусту на грядке, довольно отгоняя мух длинными ушами.

— Ты куда? А ну назад, кому говорю! — залился Шарик громким, заливистым лаем. — Это чья капуста? А ну брысь из огорода!

Овца подняла на него свои большие, красивые, но глуповатые глаза, помедлила, помяла ещё капустный лист во рту, словно раздумывая, стоит ли подчиняться какому-то рыжему дворняге, но шаг назад, к остальным, всё же сделала.

— Ага! — сообразил Шарик. — Значит, боятся они лая! Или слушаются! Какая разница — главное, работает! Механизм запущен!

И началась у него работа — не приведи босс, как говорится. Носился он по всему лугу и по окрестностям как угорелый, как будто за ним черти гнались, а может, и сам за кем-то гнался. Бегал вокруг разрозненных кучек овец, лаял не умолкая, сгонял их в одно большое, кучерявое, пушистое облако.

— Гав! Гав! Куда прёшь? Назад! А ну, все сюда, ко мне, кому сказал! Шевелите копытами! — надрывался Шарик так, что горло заболело уже через час.

Он не знал никаких пастушьих команд, не умел свистеть, как Василий, не делал хитрых обходных манёвров, как важный Барс. Он просто действовал так, как подсказывал ему его простой, но верный пёсий инстинкт, смешанный с отчаянием и огромным, прямо-таки безразмерным желанием помочь: отсекал отставших от стада, сбивал в кучу разбегающихся, вставал грудью на пути к опасному оврагу, где можно ноги поломать, подгонял ленивых, покусывая их за лодыжки (но легонько, чисто символически).

И овцы, о чудо из чудес, его слушались! Видно, за долгое время они привыкли, что собачий лай вблизи стада — это сигнал, почти закон природы, как гром или ветер. Раз собака лает — значит, так и надо. Раз она бегает и суетится — значит, веди себя спокойно и иди в общую толпу, так безопаснее, так заведено испокон веку. И они покорно шли, сбиваясь в кучу, блея и переваливаясь с боку на бок, туда, куда их гнал этот неистовый рыжий пёс с разными ушами.

Самая старая овца, по имени Мелоди, которую все уважали за длинную шерсть и мудрый взгляд, остановилась на минуту и сказала другой овце:

— Смотри-ка, рыжий-то наш, Шарик, оказывается, дело знает. А мы и не знали. А Барс-то где?

— Барс в лес убежал, а этот вон как старается, — ответила вторая. — Давай-ка слушаться его, а то и правда в овраг свалимся или под машину попадём.

Так и повелось. Целый день, с самого утра и до самого вечера, нёс Шарик свою нелёгкую, но почётную службу. Язык у него вывалился набок и, казалось, доставал до земли, волочась по траве. Лапы стёрлись в пыли и гудели, как телеграфные столбы после бури. Горло пересохло и саднило от непрерывного лая, в голове шумело, в глазах временами темнело. Но он не отступал ни на минуту, ни на секунду. Он водил стадо от сочной травы к водопою, от водопоя обратно на луг, зорко поглядывая по сторонам своими разными глазами, чтобы никто не отбился и не зазевался. Он был везде и сразу, как рыжий ураган.

К вечеру пришёл в себя пастух Василий. Проснулся, глотнул воды, протёр глаза и первая мысль — овцы! Кто ж их пасёт? Где они? Целы ли? Он, пошатываясь от слабости, но движимый страшной тревогой, накинул тулуп прямо на рубаху и поспешил на луг, еле переставляя ноги. Идёт и думает: всё пропало, разбежалось стадо, одни копыта остались да воспоминания.

И что же он увидел, выйдя на пригорок, откуда весь луг как на ладони? Глазам своим не поверил, даже протёр их кулаком. Всё его стадо — целое и невредимое — мирно щиплет травку на закате, сбившись в аккуратную, плотную, кучерявую кучу. Ни одна не отбилась. А вокруг этого пушистого облака, как заправский часовой на посту, ходит взад-вперёд знакомый рыжий Шарик. Усталый, взлохмаченный, грязный, с вывалившимся языком, еле передвигающий лапы, но с таким гордым, невероятно гордым видом! Ходит, изредка поглядывает на овец и кряхтит от усталости, но с поста своего не уходит.

— Да быть того не может! — воскликнул Василий громко, так что эхо пошло. — Шарик! Рыжий! Дружок! Да это ты их пас? Целый день? Один?

Шарик, услышав родной голос хозяина, поднял голову, вильнул своим облезлым, но бесконечно счастливым хвостом-вопросиком и подбежал к нему, спотыкаясь на каждом шагу. Он ткнулся носом в ногу, тихонько тявкнул — охрипшим, простуженным голосом — и посмотрел на стадо, потом на хозяина, как бы докладывая по всей форме: «Задание выполнено, товарищ пастух! Все овцы на месте, целы, сыты, можно принимать работу. Потерь нет».

Василий присел на корточки прямо на траву, обнял пса за шею, прижал к себе и расстрогался до слёз, которые сами покатились по щекам. Вот так Шарик! Вот так дворовый простак, которого все считали только для забав пригодным!

— Молодец, Шарик! Умница ты моя! — только и смог вымолвить он сквозь слёзы и кашель. — Спасибо тебе, родной!

На следующее утро, едва открылся сельский магазин, Василий, хоть и был ещё слаб, первым делом пошёл туда. Долго выбирал, советовался с продавщицей тётей Зиной и вернулся не с пустыми руками. Он купил настоящий, крепкий, кожаный ошейник — широкий, красивый, коричневый, с блестящими, не острыми, а декоративными шипами, которые красиво поблёскивали на солнце. Такие ошейники только самым важным, заслуженным псам полагаются, можно сказать, наградные.

Он позвал Шарика, который отдыхал после трудового подвига, развалившись в тени сарая, и торжественно, при всех домашних, надел на него обновку.

— Носи, заслуженный, — сказал Василий, аккуратно застёгивая пряжку и поправляя ошейник. — Теперь ты у меня не просто дворовый пёс, понял? Ты — главный помощник пастуха, можно сказать, наш запасной, а то и основной пастух. На тебя вся надежда, если что. И Барсу передай, чтоб не задавался.

Шарик выпрямился, поднял голову, расправил уши и даже как будто стал выше ростом, сантиметров на десять точно. Он чувствовал приятную, благородную тяжесть нового ошейника на шее и невероятную, распирающую грудь гордость в сердце. Теперь у него было не просто случайное дело, не просто забава, а настоящее призвание, высокое звание и всеобщее уважение. Даже кот, проходя мимо, покосился на него с опаской.

Вернулся через пару дней Барс — запылённый, с опущенной головой, виноватый. Рассказывал что-то про погоню за волками, про то, что следы потерял, но ему никто уже не верил. А Шарика все поздравляли, гладили и угощали чем-то вкусным.

И пусть Шарик не знал всех тонкостей пастушьей науки и никогда не учился на овчарку, он знал теперь главное, самое важное в жизни правило: чтобы защитить тех, кто тебе доверяет и нуждается в твоей помощи, не нужно быть особенным, породистым или обученным. Нужно просто быть рядом, не жалеть своих сил, не думать о том, сможешь или не сможешь, а просто делать то, что должно, потому что больше некому. И очень-очень хотеть помочь.

А красивый кожаный ошейник с шипами так славно поблёскивал на солнце, и все деревенские собаки теперь смотрели на Шарика с огромным уважением и даже с лёгкой завистью. И даже важный Барс, проходя мимо, отводил глаза и делал вид, что очень занят подсчётом овец.