Сказка про Слона, который забыл, как трубить

В самой жаркой, самой солнечной африканской саванне, где высокие травы колышутся, словно волны зелёного океана, а акации раскинули свои зонтики, спасая зверей от палящего зноя, жил слон. Он был не просто слоном, а самым большим, самым важным и самым уважаемым слоном во всей округе. Все звери знали его в лицо, вернее, в хобот, и обращались к нему почтительно, а иногда и с лёгким трепетом.

Каждое утро, ровно с первым лучом солнца, этот слон проделывал одну и ту же важную процедуру. Он выходил на самую высокую точку саванны — небольшой холм, поросший мягкой травой, — набирал в свои могучие лёгкие побольше горячего воздуха, поднимал хобот к небу и издавал свой знаменитый, неповторимый трубный клич. Этот звук разносился на много километров вокруг, просыпаясь эхом в ущельях и заставляя мелких зверьков вздрагивать и просыпаться. «Ту-у-у-р-ру-у-у-у!» — гудело над саванной. И все звери знали: день начался, великий слон проснулся и приветствует солнце, можно вставать и приниматься за свои дела.

Но однажды случилось невероятное. Утро было как обычно: солнце взошло, птицы запели, ветерок зашелестел травой. Слон, как всегда, вышел на свой холм, с наслаждением потянулся, похлопал огромными ушами, набрал полные лёгкие воздуха, приготовился издать свой величественный клич… и вдруг замер. Из его хобота вместо могучего трубного гласа вырвалось лишь жалкое, тоненькое, совершенно нелепое: «Хрю-хрю-пфф!».

Слон замер в полном оцепенении. Он не мог поверить своим ушам. Он попробовал ещё раз. Снова то же самое: «Пых-пых-хрюк!». Его громовой, легендарный голос исчез бесследно! Теперь он звучал как какой-то взволнованный поросёнок, а не как царь саванны. Слон был в ужасе. Он заметался на холме, пытаясь прокашляться, прочистить горло, но ничего не помогало.

— Как же так? — прохрипел он сам себе. — Что же теперь будет? Как я буду командовать стадом? Как буду отпугивать львов, если они нападут? Как буду звать друзей на водопой? Как вообще здороваться с солнцем? Солнце теперь подумает, что я его не уважаю!

Весь день он бродил по саванне мрачный и подавленный, низко опустив голову и волоча хобот по земле. Обычно, когда он шёл, звери издалека слышали его тяжёлую поступь и почтительно расступались, уступая дорогу. Сегодня же они его попросту не замечали. А когда замечали, то не узнавали, потому что не было привычного трубного звука, возвещающего о его приближении. Какая-то семейка гиен, заметив его, сначала испугалась, но, услышав его новое жалкое «пых-пых», позволила себе похихикать.

— Ты слышал? — захихикала одна гиена другой. — Наш великий слон теперь хрюкает, как поросёнок! Хи-хи-хи! Вот это номер!

— Да ну, не может быть! — засмеялась вторая. — Наверное, это не он, а кто-то другой. Слон не может так смешно хрюкать!

Слон услышал их смех, и ему стало ещё горше. Он ускорил шаг и побрёл дальше, надеясь, что никто его не видит.

Совсем отчаявшись, он подошёл к большому озеру, где всегда было много зверей. На мелководье, возле самого берега, плескался и резвился маленький, кругленький бегемотик. Он весело брызгался водой и громко хохотал. Увидев грустного слона, который стоял на берегу и с тоской смотрел на воду, бегемотик перестал резвиться и подплыл поближе.

— Дяденька слон, — спросил он своим тоненьким, писклявым голоском. — А чего это ты такой грустный? Ты сегодня утром не трубил. Я проснулся, а тебя не слышно. Думал, может, проспал?

Слон тяжело вздохнул и ответил своим жалким, хрюкающим голосом: — Я… я не проспал, малыш. Я разучился трубить. Совсем разучился. Голос пропал. Осталось только вот это дурацкое «пых-пых-хрюк». Я теперь не слон, а какое-то недоразумение.

Бегемотик сначала удивился, услышав такой странный голос у великана, но потом его глаза загорелись. — Ой, как здорово! То есть, я хотел сказать, как грустно! — поправился он. — Слушай, а давай я тебя научу разговаривать по-нашему, по-бегемотьи! Это очень просто и весело! Я умею громко хохотать: «Бу-га-га! Бу-га-га!». Вот смотри и слушай!

И бегемотик, широко разинув пасть, залился таким заразительным хохотом, что даже лягушки на листьях кувшинок заулыбались.

Слон попробовал повторить. Он наморщил лоб, набрал воздуху и выдал: — Бу-гы-гы-кх! Бу-гы-гы-кх!

Получилось ещё смешнее, чем его собственное хрюканье. Бегемотик зашёлся от смеха: — Ой, не могу! Ой, дядя слон, у тебя получается как у старого павиана, который простудился! Давай ещё раз!

Слон попробовал ещё несколько раз, и хотя у него выходило всё так же смешно, он вдруг поймал себя на том, что ему… весело. Впервые за этот ужасный день он улыбнулся. Бегемотик хохотал так искренне и заразительно, что слон просто не мог не улыбнуться в ответ.

На их шум прибежала жирафа, которая паслась неподалёку, объедая листья с высокой акации. Она вытянула свою длинную шею и заглянула вниз.

— Что тут за веселье? — спросила она мелодичным голосом. — Чего это вы раскричались?

Бегемотик, перестав смеяться, начал сбивчиво объяснять: — Понимаешь, тётя Жирафа, у дяди слона голос пропал! Он теперь только хрюкает. Я его учу по-бегемотьи хохотать, а у него пока плохо получается, зато смешно!

— Ой, бедненький! — посочувствовала жирафа. — А знаешь что, слон? Я вообще громких звуков не люблю. Я со всеми общаюсь вот так, — и она грациозно помахала своей длинной шеей из стороны в сторону, — или головой киваю. Это очень удобно и никого не пугает. Хочешь, попробуй?

Слон послушно попытался помахать своей могучей шеей, но она у него была слишком короткая и толстая для таких изящных движений. Вместо грациозного жеста получилось, что он просто неуклюже замотал головой, как будто отгонял мух.

— Ну, не очень похоже, — вздохнула жирафа. — Но ты не расстраивайся!

Тут откуда ни возьмись прискакал кенгуру. Он остановился как вкопанный, опершись на свой мощный хвост, и с любопытством уставился на компанию.

— Эй, что за собрание? — спросил он, почёсывая живот. — Меня не ждали?

Ему вкратце объяснили ситуацию. Кенгуру задумался, почесал за ухом задней лапой и выдал: — А я вообще-то разговариваю ногами. Вот смотри, как я стучу по земле, когда хочу предупредить своих, что опасность близко.

И он принялся выбивать задними лапами по сухой земле быструю, ритмичную дробь: тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук!

— Давай, попробуй ты! — предложил он слону.

Слон поднял свою тяжёлую ногу и со всей силы грохнул ею о землю. Раздался такой гул, что с соседнего дерева посыпались сухие листья, а кенгуру подпрыгнул от неожиданности чуть ли не на метр.

— Ух ты! — восхитился он. — Это посильнее моей дроби будет! Так ты не только предупредишь, а заодно и землетрясение устроишь! Тоже неплохой способ общения, но очень уж разрушительный.

Обезьяна, которая всё это время сидела на ветке и наблюдала за происходящим, спустилась пониже и подала голос: — А я вот умею хлопать ушами! Смотрите! И она принялась смешно хлопать своими небольшими, но подвижными ушами, издавая забавные шлепки.

Слон попробовал повторить. Он изо всех сил захлопал своими огромными, как лопухи, ушами. Поднялся такой ветер, что бегемотик чуть не улетел в воду, а жирафа пригнула голову, чтобы не сдуло.

— Так, хватит, хватит! — закричала обезьяна, цепляясь за ветку. — А то тут сейчас ураган начнётся! Твой способ, конечно, эффективный, но для нас, мелких, опасный для жизни.

Слон, окружённый этой маленькой, но очень заботливой и весёлой компанией, вдруг почувствовал себя не таким уж несчастным. Он перестал стесняться своего смешного голоса и своих неуклюжих попыток подражать другим. Он пробовал всё: кивал, как жирафа, топал, как кенгуру, хлопал ушами, как обезьяна, и даже попытался почесать спину о дерево, как это делают буйволы (дерево жалобно заскрипело). Звери помогали ему, подсказывали, смеялись, но смеялись не над ним, а вместе с ним, и этот смех был тёплым и дружеским.

— Ну всё, — сказал кенгуру, когда они все вместе, устав от смеха, повалились на траву. — Я так хохотал, что у меня лапы отнялись.

— А я чуть в обморок не упала от смеха, — призналась жирафа.

Бегемотик просто икал и не мог остановиться.

И вдруг, глядя на своих новых друзей, на их довольные, счастливые морды, слон почувствовал, как внутри него разливается такое огромное, тёплое чувство радости, что оно просто не могло не вырваться наружу. Он открыл рот, набрал воздуха… и из его хобота вырвался звук. Не старый, грозный, леденящий душу рёв, а новый, незнакомый, тёплый, раскатистый и очень-очень добрый звук, похожий на смех огромного, счастливого добряка:

— Тру-ру-ру-ха-ха-ха! Тру-ру-ру-ха-ха!

Это был не трубный клич власти и могущества. Это был трубный клич чистой, незамутнённой радости! Звери замерли на мгновение, прислушиваясь к этому необычному, но такому приятному звуку. А потом все разом заулыбались, захлопали в ладоши, кто крыльями, кто хвостами, кто просто лапами.

— Получилось! — закричал бегемотик. — У него получился новый голос! И он такой классный!

— Да, — улыбнулась жирафа. — Он совсем не страшный, а очень даже приятный.

С того самого дня слон трубил по-новому. Его новый голос не пугал зверей, а, наоборот, собирал их вместе. Когда они слышали это весёлое «Тру-ру-ру-ха-ха!», они знали: где-то рядом великий слон, и у него хорошее настроение, можно подходить, знакомиться, играть или просто валяться на травке и слушать его удивительный смех.

Слон стал не просто вожаком, которого боялись, а самым любимым, самым весёлым и самым дружелюбным слоном во всей саванне. Он наконец-то понял простую истину: настоящая сила — не в том, чтобы оглушить всех вокруг своим грозным рёвом и заставить трепетать. Настоящая сила — в том, чтобы своей песней, своим голосом собрать вокруг себя настоящих друзей и сделать их счастливыми. Даже если эта песня звучит как смешное, ни на что не похожее «Тру-ру-ру-ха-ха!».

А его старый, могучий, громовой рёв никуда не делся. Он иногда просыпался, когда была нужна настоящая сила — например, когда к саванне приближались браконьеры или когда нужно было предупредить всех об опасности. И тогда слон трубил по-старому, и этот звук разносился на много километров, заставляя всех замереть и прислушаться. Но теперь слон знал, что у него есть не один-единственный голос, а много разных голосов, и каждый из них — для своего особого случая и для своих особенных, любимых друзей.