Сказка о том, как Баран с пнём воевал

На лугу за деревней паслось стадо овец. И был в том стаде один особенный Баран по имени Бодан. Не то чтобы он был самый большой или самый сильный, но упрямства в нём хватило бы на всех домашних животных разом.

А ещё у него был свой странный ритуал. На краю луга, у самой опушки леса, стоял старый, корявый, замшелый пень от когда-то срубленной сосны. И каждое утро, как только стадо выходило на траву, Бодан отходил от всех, с важным видом топал копытом и, разбежавшись, со всего размаху бодал этот пень лбом.

Раздавался глухой стук, по лесу разносилось «Бдыщ!», и Бодан, удовлетворённо фыркнув, возвращался к овцам.

— Смотри-ка, Бодан снова своего соперника побеждает! — посмеивались молодые ягнята, глядя, как Баран отряхивается после удара.

— И что он в нём нашёл? — удивлялась молоденькая Овечка. — Обычный пень, трухлявый.

— Не говори, — отвечала старая Овца. — Он с ним уже много лет воюет. Для него это дело чести.

Овцы давно привыкли и не обращали внимания. Пастух дед Матвей только качал головой:

— Ну и характер! С пнём воюет, будто тот ему что плохое сделал. И ведь каждый день, без выходных.

А для Бодана пень был не просто деревяшкой. Это был его личный, вечный и непоколебимый противник. Он олицетворял все жизненные трудности, все вызовы, которые нужно было принять.

— А ну, держись! — бормотал Бодан, разбегаясь. — Я тебе покажу!

Побеждая его каждое утро, Баран чувствовал себя сильным, важным, готовым к новому дню. Это был его способ взбодриться и утвердить своё место в мире.

Так шли годы. Бодан старел, сила в его могучих завитках ослабевала, но ритуал оставался незыблемым. Пень, казалось, тоже старел: мох на нём становился толще, бока проедали жучки, но он стоял, как стоял.

— Бдыщ! — раздавалось по утрам. — Бдыщ!

И вот случилась беда. Однажды после сильного ливня и ураганного ветра дед Матвей пригнал стадо на луг и увидел необычную картину.

Бодан не бодался. Он стоял неподвижно на своём привычном месте и тупо смотрел на землю. На том месте, где всегда возвышался его старый враг, лежала лишь груда мокрой, рассыпавшейся трухи и несколько скользких от дождя грибов.

Пень, подточенный временем и стихией, сгнил изнутри и развалился.

Для Бодана это стало концом света. Вся его вселенная рухнула. Он потерял смысл существования.

— Где мой враг? — бормотал Бодан, тыкая носом в труху. — Куда он делся? Кто победил?

Он перестал есть, угрюмо стоял в стороне от стада и лишь изредка подходил к месту, где раньше был пень, и тыкал носом в кучу трухи, как бы проверяя, не ожил ли его противник.

— Бедный Бодан, — жалели его овцы. — Он без своего пня совсем пропадает.

— И что он теперь бодать будет? — спрашивали ягнята.

— Не знаю, — вздыхала старая Овца. — Наверное, ничего. Пропадёт наш Бодан.

Дед Матвей, человек наблюдательный и добрый, всё понял. Он сидел на завалинке, смотрел на тоскующего барана и думал:

— Эх, дурак ты, дурак, — думал он, глядя на затосковавшего барана. — Но ведь он с этим пнём всю жизнь, как с братом-соперником. Без врага ему скучно. Надо что-то придумать.

Дед Матвей почесал затылок, покрутил ус и отправился в сарай. Там он долго копался, перебирая старый хлам, и наконец нашёл то, что искал.

На следующий день дед Матвей пришёл на луг не с одной лишь палкой. Он тащил за собой большую, старую, отслужившую свой век тележную шину. Чёрная, потрёпанная, но ещё крепкая.

Овцы с удивлением смотрели, как пастух с большим трудом прикатил шину на место пня и вкопал её наполовину в землю, чтобы держалась.

— Ну, Бодан, — сказал старик, отряхивая руки и вытирая пот со лба. — Твой старый враг оказался слабаком, сгнил. А вот тебе новый. Посерьёзнее будет. Пробуй!

Сначала Бодан отнёсся к чёрному резиновому кольцу с большим подозрением. Он обошёл его несколько раз, пофыркивая, принюхиваясь.

— Это что за чудище? — спросил он у проходящей мимо овцы.

— Не знаем, — ответили овцы. — Дед принёс. Говорит, новый враг для тебя.

Бодан осторожно ткнул шину рогом. Шина упруго поддалась немного и вернулась на место. Потом ещё раз ткнул — снова пружинит.

Это был вызов! В глазах Бодана вспыхнул давно угасший огонёк. Он отошёл на несколько шагов, привычно потопал копытом, примерился, опустил голову и разбежался...

— Бдыыщ! — уже знакомый, но чуть более звонкий звук разнёсся по лугу.

О, это было совсем другое дело! Новый противник не рассыпался. Он не гнил. Он молча, с достоинством принимал удар и пружинисто возвращал его, заставляя Бодана чувствовать настоящее сопротивление.

— Ого! — воскликнул Бодан, отступая. — А ты крепкий!

Шина молчала, но Бодану показалось, что она усмехается.

— Ну, держись! — крикнул он и боднул снова.

— Бдыщ! Бдыщ! Бдыщ!

Это был достойный соперник! Не то что старый трухлявый пень, который только делал вид, что сопротивляется, а сам потихоньку гнил.

Жизнь вернулась в Бодана в тот же миг. Он с аппетитом поел травы, бодро прогнал от овец забежавшую соседскую собаку, а на следующий день с новым энтузиазмом возобновил свой утренний ритуал.

Только теперь он бодал не старый, трухлявый пень, а вечного, неубиваемого, резинового противника.

— Ишь как старается! — улыбался дед Матвей, глядя на барана. — Доволен.

С тех пор на лугу всё встало на свои места. Овцы пасутся, ягнята резвятся, дед Матвей дремлет на солнышке. А у опушки, как и много лет назад, раздаётся размеренный стук.

— Бдыщ!.. Бдыщ!.. Бдыщ!..

Это Баран Бодан ведёт свою вечную, честную войну с достойным врагом, который никогда не сдастся, не сгниёт и не разочарует.

Иногда проходящие мимо звери останавливаются и смотрят на это зрелище.

— И зачем он это делает? — спрашивает молодой Лисёнок.

— Для души, — отвечает старая Ворона. — У каждого должно быть своё дело. У него — война с шиной.

И в этом есть своя мудрость: иногда человеку (и даже барану) для счастья нужен не комфорт и покой, а свой личный, вечный и безопасный вызов, в котором можно по-честному померяться силами.