Сказка про Воробья, который хотел петь как Соловей

В большом городском парке, среди старых развесистых клёнов и стройных лип, жил маленький серый Воробушек по имени Чик. Он был весёлым, непоседливым и очень общительным, как и все воробьи. Но однажды, с приходом тёплой весны, его маленькое сердечко заполнила тихая, ни на что не похожая грусть.

Всё дело было в Соловье. В самую густую, самую тенистую ветку старой сирени, что росла у пруда, прилетел этот невзрачный серый певец и начал свои ночные концерты. Его песня была такой невероятно красивой, такой сложной, переливчатой и волшебной, что даже занятые люди останавливались среди своих дел, чтобы замереть и послушать. Чик, устроившись поудобнее на соседнем штакетнике старого забора, каждый вечер заслушивался этими трелями до самого рассвета, забывая про сон и про кормёжку.

— Вот бы и мне так петь, — тяжело вздыхал он, глядя на невзрачного, но такого талантливого певца. — Вот бы не просто «чик-чирик» да «чив-чив», а целые, длинные истории рассказывать разными коленцами, руладами и трелями! Чтобы все вокруг замирали и слушали только меня.

И Чик, загоревшись этой мечтой, решил во что бы то ни стало научиться петь по-соловьиному. Каждое утро, едва первые лучи солнца касались верхушек деревьев, он начинал свои упорные, но, увы, безрезультатные упражнения. Он набирал полную грудь воздуха, закрывал глаза от старания и изо всех сил пытался вывести длинную, вибрирующую, заливистую трель. Но из его маленького, не приспособленного для такого горлышка вырывалось только всё то же привычное, отрывистое и коронное «чик-чирик! Чирик-чирик!».

Он пел громче, пробовал менять тональность, то замедлял, то ускорял темп, но его песня оставалась всё той же простой, бесхитростной воробьиной скороговоркой. Ничего похожего на волшебные переливы Соловья.

— Ха-ха-ха! Слышите, слышите все? — стрекотала сорока-белобока, усаживаясь поудобнее на самой верхушке высокой берёзы, чтобы её было лучше видно и слышно. — Наш Чик опять Соловьём притворяется! Опять свои воробьиные рулады выводит! Ну что, крикун, получится у тебя стать знаменитым певцом?

— Брось ты это пустое дело, Чик, — каркнул ему со старого дуба мудрый, видавший виды старый ворон. — Ты послушай моего совета: у каждой птицы свой голос, данный ей от природы. И твой воробьиный голос для нашего парка тоже очень даже хорош и всем знаком.

Но Чик, ослеплённый своей мечтой, никого не слушал. Он продолжал петь до хрипоты, до рези в горле, до тех пор, пока его голос не стал совсем скрипучим, сиплым и тихим, почти пропал. От полного расстройства и отчаяния он в конце концов совсем замолчал. Он сидел, нахохлившись и надувшись, на своём старом заборе и с бесконечной грустью и завистью смотрел, как Соловей, ни разу не взглянув в его сторону, заливается на радость восторженной публике, собравшейся у сирени. Чику казалось, что его собственный, простой и сиплый голос теперь никому на свете не нужен и ничего, ровным счётом ничего не стоит.

И вот в один из таких особенно тихих и горьких дней, когда Чик молча сидел на заборе, безучастный ко всему вокруг, его ухо уловило едва слышный, тоненький, жалобный писк. Он навострил уши, склонил голову набок и прислушался. Звук доносился откуда-то из-под карниза старого, покосившегося сарая, что стоял на краю парка. Чик, забыв про свою хрипоту и тоску, встрепенулся и полетел на звук.

То, что он увидел, заставило его маленькое сердце сжаться. В старом, кое-как слепленном из сухих травинок и вылинявших перьев гнезде, тесно прижавшись друг к другу, сидели три крошечных, пушистых воробьиных комочка. Они были ещё совсем слепыми и жалобно, отчаянно пищали, широко раскрывая свои жёлтые клювики. Рядом металась их мама — худая, взъерошенная воробьиха. Она то улетала куда-то, то возвращалась с пустым клювом, и по её испуганным глазам было видно: корма сегодня в парке совсем мало, она не может прокормить своих голодных детей.

Чик мгновенно забыл и про свою хрипоту, и про несбыточную мечту о соловьином пении, и про свою тоску. Инстинкт и огромное, доброе сердце, которое было у этого маленького воробья, включились мгновенно. Он знал, что надо делать. Он не мог петь, как соловей, зато он был ловким, зорким и очень быстрым.

Он вспорхнул с карниза и, словно маленький разведчик, принялся обследовать каждый уголок парка. Он быстро нашёл под дощатой скамейкой россыпь забытых кем-то зёрнышек. Он подобрал несколько жирных, вкусных хлебных крошек у летнего кафе, где всегда кормили голубей. Он заметил на розовом кусте парочку маленьких, сочных зелёных гусениц, которых так любят птенцы.

Заполнив свой клювик до отказа так, что из него торчали сразу и зёрна, и крошки, и гусеницы, он тяжело, но уверенно подлетел обратно к гнезду. Мама-воробьиха, увидев его с такой богатой добычей, радостно и благодарно встрепенулась и тихо чирикнула. Чик осторожно, стараясь никого не уронить, выложил всё, что принёс, прямо перед голодными, широко раскрытыми клювиками птенцов. Малыши, почувствовав еду, сразу ожили, завозились и дружно, наперегонки набросились на угощение.

— Спасибо тебе, добрый дядя Воробей! — запищали они хором, набивая клювики до отказа и довольно жмурясь. — Ты самый лучший, самый добрый воробей на всём белом свете!

Их радостное, искреннее, благодарное чириканье было таким звонким и счастливым, что у Чика на душе вдруг стало тепло-тепло, словно маленькое солнышко зажглось у него внутри. Он снова слетал за едой, и снова, и снова. И каждый раз, возвращаясь с полным клювом к гнезду, он слышал этот счастливый, жизнерадостный, заливистый хор маленьких благодарных голосов:

— Спасибо, дядя Чик! Спасибо, спасибо!

И именно в этот момент к Чику пришло самое главное понимание в его жизни. Он смотрел на сытых, весело перекликающихся и задорно чирикающих птенцов, на их уставшую, но такую счастливую и благодарную маму, и вдруг ясно, отчётливо осознал простую истину. Его собственное, обычное, простое, воробьиное «чик-чирик» — ничуть не хуже самых замысловатых соловьиных трелей. Ведь это «чик-чирик» — это сигнал для друзей, это приветствие новому утру, это предупреждение об опасности, это зов о помощи.

А самое главное — именно этот, его родной, ни на что не похожий звук птенцы услышали и поняли. Именно его «чик-чирик» сказал им: «Я здесь, я рядом, помощь близко!». Его простой голос был нужен. Прямо здесь и прямо сейчас, для этой маленькой голодной семьи, он был самым важным, самым красивым и самым нужным звуком на всём белом свете.

С того самого дня Чик навсегда перестал завидовать знаменитому Соловью. Он по-прежнему с огромным удовольствием слушал его прекрасные, виртуозные концерты по вечерам, как слушают талантливую, искусную музыку. Но своё собственное утро он теперь начинал с громкого, бодрого, залихватского «чик-чирик!», которым он собирал всю окрестную воробьиную стаю на общую кормёжку. Он помогал находить лучшие места для корма, опекал молодых и неопытных, и его знали все воробьи в парке — от мала до велика — как самого отзывчивого, самого надёжного и самого верного товарища.

Так Чик, маленький серый воробушек, постиг самую главную в жизни мудрость: совсем не нужно петь голосом кого-то другого. Нужно просто быть самим собой и своим собственным, пусть даже самым простым и незатейливым голосом, говорить и петь о самом важном — о заботе, о верной дружбе, о готовности прийти на помощь в любую минуту. И это и есть самая красивая, самая искренняя и самая нужная песня на всём белом свете.